Владимир Личутин впервые в современной прозе обращается к теме русского религиозного церковного раскола — этой национальной драме, что постигла Русь в XVII веке и сопровождает русский народ и поныне. Роман этот необычайно актуален: из далекого прошлого наши предки предупреждают нас, взывая к добру, ограждают от возможных бедствий, напоминают о славных страницах истории российской, когда «... в какой-нибудь десяток лет Русь неслыханно обросла землями и вновь стала великою». Роман «Раскол», издаваемый в трёх книгах: «Венчание на царство», «Крестный путь» и «Вознесение», отличается остросюжетным, напряженным действием, точно передающим дух времени, колорит истории, характеры реальных исторических лиц — протопопа Аввакума, патриарха Никона. Читателя ожидает погружение в живописный мир русского быта и образов XVII века.
 

Юрий Архипов

ТОЛКОВАНИЕ ИСТОРИИ — ИЗЪЯСНЕНИЕ ДУШИ (отрывок)

“Раскол” — это не просто книга. Не просто очередной исторический роман-хронограф, к коему мы за два века привыкли: лубочно изукрашенные или блестким бисером исшитые “словеса царей и дней”, разбавленные “сыромятным каляканьем” (Сенковский).

“Раскол” — это наша, русских, оглядка на тысячелетний путь, пройденный с Православием. На весь путь целиком и сразу. Этот исторический роман повествует не столько о событиях, хотя они и изложены в точном согласии с преданием, сколько о судьбах. О судьбах страны и народа — прошедших, настоящих, будущих. Вы погружаетесь в бунташный и бурный семнадцатый век, а перед глазами у вас то и дело пробегают иных времен тени — то азартные прапорщики на декабрьской площади у сената, то отчаянные бомбисты, обложившие государя, аки зайца, то “совиные крыла” обер-прокурора синода, то талмудом траченные комиссары (пыль им на шлемы), то кривые лукавые рожицы “младореформаторов” (Чикаго им в бок). И все это — без всяких прямых, немудрящих аллюзий. Просто все тысячелетие предстает как один миг, как в один миг спрессованный знак бытия. Словно бы остановленное время, превращенное в плотное от предметов пространство. Фокус, на который способно только подлинное искусство.

Было бы несправедливо и жаль, если бы у русской литературы — с ее-то разбегом — не нашлось теперь такой книги и ей было бы нечем отметить “миллениум” , то бишь тысячелетний рубеж.

“Раскол”, таким образом, — это юбилейный подарок всем нам, немотствующим в своей тоске и мольбе о России, — подарок от писателя, справляющего и собственный юбилей. Недаром древние говорили, что 60 лет — это пора акме, высшей зрелости, к которой идут трудом и годами.

Владимир Личутин, и правда, давно и мощно работает в русском слове. И давно снискал себе славу тайновидца русской души. Его пронзительные, как древнерусские плачи, очерки о России, постепенно, ветка к ветке, вырастающие в книгу-древо под общим названием “Душа неизъяснимая”, несомненно, останутся среди немногих перлов русской художественной публицистики нашего времени.

А еще были — “повести о любви”, как они в одном из изданий были названы на обложке, — “Иона и Александра”, “Вдова Нюра”, “Крылатая Серафима”, “Домашний философ”, “Фармазон”.

Были два великолепно выношенных, продуманных и прописанных романа — об извечной русской душевной маяте, о мельтешне темных бесов в сонме светлеющих лиц. Хотя для одного из этих романов — “Скитальцы” — автор черпал материал в старине, а в другом — “Любостай” — острыми штрихами живописал современность. Все эти, столь разные по материалу работы отмечены особой, неподражаемой “русскостью” взгляда и тона, скреплены единством стиля.

Стиль Личутина легко узнаваем. Ведь писательский словарь ныне заметно скудеет, обезличивается, усредняется, скатываясь к наивно форсистому журнализму или мнимо правдивому “каляканью”, приперченному матерщинкой. Одинокий призыв Солженицына спасти былую полноту и красоту русского языка повис, кажется, в воздухе, как и многие другие его призывы. А Личутину, будто любимцу и баловню муз, и дела нет до этих забот. Ведь он-то богач по праву наследования. Давно известно, что сокровища русского слова хранит наш, недоступный разорам нашествий Север. Недаром именно туда мостили словесные гати из своего Замоскворечья и Подмосковья такие кудесники изысканной русской речи, как Леонов и Пришвин, — чтобы выбиться на столбовую, “осудареву” дорогу русской прозы. А Личутин, теперешний хранитель тех древних сокровищ, получил ключи от них из рук в руки от своих земляков и предшественников, дивных сказителей Севера — Бориса Шергина и Степана Писахова.

Его, Личутина, проза и прежде поражала глаз причудливым богатством убора. А ныне, в “Расколе”, у писателя точно и впрямь раззудилось плечо и он в каком-то неистовом кураже настежь распахнул свои заветные короба, туеса, сундуки. Чего тут только нет! И ситец, и парча, как у бывалого коробейника. Яхонты, жемчуга, изумруды, смарагды, сапфиры… и еще много такого, чему мы, по бедности своей, и названья-то позабыли. Так ведь на то и существуют Даль, Срезневский, Ожегов и другие-многие словари. Они же пылятся на полке почти в любой русской семье. Для чего мы их покупали? Может, раскроем наконец, покопаемся в поисках ключей к тем ларцам, что нам с такой щедростью дарит писатель?

Проза Личутина музыкальна — сразу узнаваемым русским ладом, живой интонацией, мелодичностью подслушанных у народа, с сердцем сказанных выражений (”Выражается сильно русский народ”,— изумлялся Гоголь). Простонародный язык, прежде всего, поэтичен: меткие словечки-клейма, ядреные пословицы и прибаутки, поразительные до смелости стяжения метафоры — все это так и слетает у простого люда с губ и льется легко, весело, словно песня. В этом отношении век выбран писателем благодатный — ведь до церковного раскола, по сути дела, все были простолюдины, даже бояре с дьяками, даже и царь с патриархом, а уж про стрельцов и калик перехожих и говорить нечего.

Историки, знатоки мелоса, утверждают, что какой-нибудь обычный рынок в какой-нибудь новгородско-вологодско-архангельской земле в старину звучал как опера — люди не говорили, а пели. Рудименты этого сохранились по сию пору. Стоит только побывать в гостях у писателя, послушать его разговоры с братом, женой, тещей, детьми, чтобы сразу окунуться в эту — певучую —  волну. Так же певуча и проза Личутина.

Но она не менее того живописна. Глаз писателя по-охотничьему зорок. Описания северной природы или родной матушки-Москвы в “Расколе” такой переливчатой гаммы и пластической силы, что просятся в хрестоматию. Ими, как правило, начинаются главы — в силу традиции и канона. “Давно ли, кажется, повыгарывала Москва, еще не изветрился дух головней…”. Или: “Сначала под сугробами заточились ручьи, хлопотливо завозились, как цыплаки под наседкою”. Природа и история у Личутина — одно нерасторжимое целое, спаянное единой космической силой — духом, “гением” единого пространства и времени: “Русь легла, раскорячась, на две стороны света, и в брюшине  у нее запоходили дурные ветры”. О чем это — об истории или географии? Обо всем сразу. О Руси.

Чувство природы, отлитое в небывалые и в то же время единственные слова, достигает местами такой колдовской прелести (не то что доправославной, но даже доязыческой), что просто не верится, что это все написал человек, а не сама природа явила вдруг свой словесный портрет. Думается, это и есть один из признаков подлинного искусства — когда нам кажется, что написанного просто не могло не быть, что оно было всегда, таилось в глубинах природы или духа (что, конечно же, едино), а писатель лишь удачливый, счастливый искатель.

Саврасов и Куинджи приходят на ум, Серов и Рылов. А всех прежде, может быть, Суриков, крупнейший среди наших живописцев историк и “филозоф”. Признаюсь, “Боярыня Морозова” Сурикова постоянно довлела, представлялась моим внутренним очесам, пока глаза мои скользили по строкам “Раскола” — ей, неистовой Прокопиевне посвященным. И дело тут не только в совпадении персонажа. Совпал эффект воздействия двух столь разнородных произведений искусства. И — словно вольтова дуга соединила годы. Чтобы пояснить: когда я девятилетним мальчиком впервые попал в Третьяковку, то во всем ее роскошном, ошеломительном изобилии (к знакомству с которым послевоенных мальчиков готовили пузатые тома синей Советской энциклопедии) меня больше всего поразило именно это полотно Сурикова. Помню, я долго стоял перед ним, ошалев от небывалого чуда: вроде все только нарисовано, но я явственно слышу скрип полозьев по снегу, растревоженный гомон озябших ворон, людские крики; явственно вижу, как сани, разрезая толпу, едут. Позже, начиная со студенческих лет, я не раз бывал в галерее, но чудо, увы, не повторилось ни разу.

И вот теперь, в “Расколе” — сани вновь поехали! Стереоскопический эффект подобных мест в прозе Личутина таков, что им мог бы позавидовать и сам чемпион всевозможных эффектов словесной изобразительности, двойной тезка Личутина Владимир Владимирович Набоков.

Вообще-то, если судить по одежке, по словесной фактуре, в русской прозе последних двух веков (то есть поры ее несомненного лидерства в мировой литературе)  явственно прослеживаются две основные линии, восходящие к отцам-прародителям — Пушкину и Гоголю. Первая, пушкинская, с виду неброская, скромная, благородно сдержанная,незаметная настолько, что тут как бы и не одежда даже, а словно стекло, приставленное к предмету, — а уж насколько чистое, это зависит от дарования. По крайней мере, Лермонтов, Тургенев, Толстой, Чехов, Бунин, приставляя это стекло к разным предметам, ничем его не замутнили. На сегодня эту цепочку замыкает, скорее всего, Валентин Распутин.

Гоголевская традиция явно иная — нарядная, в буйном ярении красок, броских, как платки малявинских баб, сияющая всеми цветами радуги, играющая диковинными словами-самоцветами. Тут в затылок Гоголю тоже выстроилась очередь, и немалая: Лесков, Мельников, Шмелев, Ремизов, Андрей Белый “со питомцы” — орнаменталистами 20-х годов. Неподалеку, хоть и наособицу, притулился великий Платонов. А последним пока стоит Владимир Личутин.

Церковный раскол

Анатолий Байбородин

ТВОРЕНИЕ РУССКОГО ДУХА. О прозе Владимира Личутина

ЦЕРКОВНЫЙ РАСКОЛ

Большую путаницу в историю и религиозную этику староверчества предвнесли, как ни печально, и те, кто исследовал и описывал «старую веру» и в ХХ веке: одни от слепой восторженности перед поборниками огнепальной веры, исповедниками древлеотеческого церковного чина, хранителями нравственной крепости, русской старины; другие, видя в старообрядчестве лишь религиозный, инквизиторский фанатизм, культурное невежество и национально-этическую замкнутость, которая неизбежно приводит к «замиранию» и последующему вымиранию или растворению этноса среди других этнических сообществ; третьи и вовсе от безбожного, материалистического взгляда на церковный раскол, своевольно опуская его с религиозно-мистических и национально-охранительных высот до языческой суеверности, хозяйственной обрядовости и социального противостояния помещиков и крестьян.

Социальный, классовый, житейский мотивы, разумеется, не верховодили в расколе, поскольку эта русская трагедия — явление духовно-религиозное, национально-культурное, и писатель Валентин Распутин по этому поводу верно сказал: «Если социальные революции — это бунт недовольной плоти за своё благополучие против верховности существующего права, то расхождения внутри духа, раскол внутри учения, — это факт того, что дух ослаб или заблудился хочешь, по тем и служишь».

«Вопрос о благодатности той или другой ветви православия непростой для меня, — размышлял Владимир Личутин в беседе. — Так получилось, что во времена изгона в XVII веке многие русские люди попали в скиты, захолустья, скрытни, чтобы сохранить святоотеческую веру. Именно Поморье, начиная с Ярославской губернии — Вологодчина, Архангельск — эти места в основном и Волга, явились первым хранилищем старой веры. Мои предки, дальние, исповедовали поморское согласие, не ходили в церковь, которая была в Мезени — никонианская. Они служили ратманами более ста лет, начиная с 1717 года. Ратманы — это как сегодняшние начальники, администраторы. Они подвергались штрафам за то, что не ходили в чужую для себя церковь. И вплоть до XX века так было. Но я-то крещён в никонианской церкви. И так просто скинуться обратно в староверчество невозможно для меня. Я не люблю скидываться туда сюда. Я считаю, что и староверцы, и те, кто исповедует никонианство — все христиане. И у меня нет того противостояния — я как бы невольно вбираю в себя и ту, и другую Церковь. Там же простые русские люди. И моё поклонение и любовь и к тем, и к другим. Я и писал-то роман, стягивая обе стороны правды вместе, а не поклоняясь какой-то одной из них чрезмерно. Я попытался, может быть впервые в истории всей русской литературы, написать об этом времени с позиций любви. Я писал, любя всех, всех уважая, стараясь всех понять. Сумел ли — не знаю. Но старался...»

Осмысляя в беседах староверческие гари, Владимир Личутин поясняет: «Русский человек, закоренелый в своей натуре, не мог изменять себе. Это было бы предательством Матросова, который кинулся на амбразуру, или Гастелло, бросившего самолёт вниз, — это одна форма торжества духа. Но горения староверцев были совсем другого ряда — высшего порядка. А о них писали двести лет, что это бессмысленные, тёмные люди, которые кидаются в объятия огня и отдают жизнь ни за что, за какую-то там букву «аз» или за двуперстие. Но ведь чтобы сжечь себя, нужно было иметь необыкновенное сердце и необыкновенную нравственность. Они собирались купно где-то в маленькой деревеньке, на погосте, строили избы, потом они начинивали их берестой, порохом, сухими сучьями. То есть они себя подготавливали к горению или подвигу духовному. Но они в то же время и не думали гореть. Там были дети малые, там были жены, старики и старухи, девки в самом соку и мужики. В Палеострове сгорело более двух тысяч сразу. И вот в таких стеснённых условиях они жили по нескольку месяцев — до полугода и более. И они не хотели гореть, но они не хотели и веру свою отдать антихристу. И они просили одного: не приступайте к нам, дозвольте жить так, как мы хотим. Русскому народу, уже начиная с Петра, не дают жить так, как он хочет. Их не слушали. Начинали крючьями ломать стены, выдавливать окна. И тогда они с пением стихир сжигали себя. Погибали мученически. Вот этот сам момент строения избы, а потом её возжжение — это трагедийный образ, которого может быть и не было в мире.

Давно пора уже и Русской Православной Церкви, и властям, и культуре религиозно осмыслить раскольный Собор 1666 года. Я, однажды выступая перед нашими церковными иерархами сказал, что даже глубоко и не воспринимая сердцем староверчество, но принимая душой правду человеческую, вы должны уяснить: лишь тогда наступит мир в Русском Православии, когда Московская Патриархия поклонится староверчеству и воспримет его как икону, как образ неугасимый, святопочитаемый. Да, мы понимаем, не вернуть прежнее, но чувство благоговения, чувство поклонения и чувство любви к тому, как мы жили до раскола, — это чувство мы должны лелеять в себе. Пройдёт не одна тысяча лет, и пока будет существовать православная вера, до тех пор именно староверчество останется неугасимой лампадою и будет цензором истинности наших религиозных чувств. Но, наверное, мало кто понял меня тогда. Я юродом гляделся для многих там».

Но, с другой стороны, грех путать и староверчество Аввакума, боярыни Морозовой, юрода Феодора Мезенца и иже с ними со старообрядчеством (уже и не староверчеством) прошлого и позапрошлого столетий. Крепки были в своих древлеотеческих православных устоях староверы семнадцатого и восемнадцатого столетий, но в Х1Х веке религиозные крепи ослабли, и староверчество раздробилось на толки и согласия, порой мистически и обрядово близкие учениям неоязычников. К сожалению святоотеческое древо старой веры к исходу усталого девятнадцатого века, на кровавом восходе двадцатого пустило столь густолистых ветвей, что уже и смутно виделся сам хребтовый аввакумовский ствол; недаром же и приговорка шаталась по сибирской украинной Руси: дескать, что ни деревня — согласие, что ни село — толк. Случалось, в деревне-малодворке, да и на улице одной, уживались, хотя и в спорах, самые разные семейцы: и поморские, и белокриницкие, и беглопоповские, и беспоповские, и федосеевские да окулькины, дунькины с их безвенечьем, и тюрюкановские, и гурьевские, и темноверцы, что не признавали ладана и свечей, и Бог весть еще какие. Даже, прости Господи, и дырники народились, что, подобно духоборцам, иконоборцам, баптистам, иеговистам и прочим еретикам, поклонялись якобы «Христу не мазаному, не писаному, а Христу животворящему», — молились в слуховое оконце, навроде дыры, прорубленное в избянном венце на солновсход.

Но эти мелкие секты, как тень на плетень, в мистической и нравственной сути имеющие мало общего с истинным и исконным древлеправославием, не смогли снизить величайшего в мире святомученического духовного подвига староверов времен царствования Алексея и Петра.